XXIX Международный конкурс научно-исследовательских и творческих работ учащихся
Старт в науке
Образы странников и их художественные функции в пьесах А.Н. Островского «Гроза» и А.М. Горького «На дне»
Полная версия работы доступна во вкладке "Файлы работы" в формате PDF
Странник… Кто он? Почему этот образ, такой непонятный для обывателя, прочно вошел в литературу?
Обратившись к «Толковому словарю русского я зыка» Д. Ушакова, нахожу книжное устаревшее слово «странничество», употребляемое в значении «странствование пешком с целью богомолья как бытовое явление». В литературе данная лексическая единица приобретает дополнительную стилистическую окраску – «страдать, болеть, немочь» и «странничать», т.е. чудить, отличаться от людей странностями. Слово «странник» означает «сторонний, посторонний, нездешний». Странник всегда выделялся, тем, что чем-то отличался от большинства – болезнью, «бьющей в глаза» уникальностью или был чужим, приезжим, что всегда замечается и по поведению, и по мироощущению.
Думаю, что не ошибусь, утверждая, что странник – своеобразное явление культуры, не вписывающееся в ее принцы и несущее в себе зерно нового, разрушающего её изнутри. Динамика и пластичность – вот качества, характерные для любых живых и развивающихся структур.
Именно поэтому художники слова часто в произведения вводят фигуру странника, которая позволяет увидеть внутреннюю суть культуры и общества на изломе событий. Этот образ позволяет писателю ярче нарисовать нравы и действительность. Ведь странник вызывает не только настороженное отношение, но и интерес к себе и даже некоторое уважение.
Вот и в пьесах А.Н. Островского «Гроза» и А.М. Горького «На дне» появляются образы странников. Примечательно то, что эти произведения отделяют почти полвека.
Так, пьеса Островского была написана 1859 году, в период кризиса феодально-крепостнической системы России (это время конфликта старых феодальных производственных отношений с развивающимися капиталистическими производительными силами), а пьеса Горького «На дне» – в 1902 году, в период революций, в период переосмысления человеком ценностей, определения смысла жизни и своего места в ней.
Пьесы А.Н. Островского «Гроза» и А.М. Горького «На дне»были предметом исследования литературоведов. Они рассматривались с разных точек зрения – и как исторические источники действительности и нравов России конца XIX – начала XX вв., и как хрестоматии уникальных образов.
В отношении Островского еще в недрах радикально-демократической критики была сформулирована идеологема, сохранившая свое влияние до сих пор. Это пресловутое «темное царство». Жизнь этой идеологеме дал Н.А. Добролюбов в статье «Темное царство». Героев Островского он оценивал сквозь призму этой идеологемы, а значение драматурга связывал с искусством обличителя «обитателей» «темного царства».
В советскую эпоху тиражировались лишь статьи Луначарского, Плеханова, Чернышевского, Добролюбова и Писарева. П. Марков, П. Анненков, Ор. Миллер, А. Григорьев, Н. Страхов видят в Островском не обличителя «самодуров», а поэта народной жизни. Ю. Айхенвальд нещадно критикует Островского за эстетику духовного бытия и быта народа. В.Г. Сахновский и Н.П. Кашин говорят об основательном изучении Островским древнерусской жизни и о знании им «аскетического идеала древней Руси».
Казалось бы, творчество А.Н. Островского детально изучено, однако образу Феклуши, не связанного с фабулой пьесы «Гроза», к сожалению, должного внимания критики так и не уделили.
Образ странника в творчестве М. Горького, как правило, тоже не выделялся в качестве специального предмета исследования, но, тем не менее, постоянно присутствовал в научно-критическом восприятии писателя, начиная от первых откликов современников на его произведения (Н.К. Михайловский, A.M. Скабичевский, А.А. Белозеров, П.Ф. Кудрявцев, В. Воровской, Д.С. Мережковский, М. Гельрот).
И в дальнейшем указанный образ не обойден ни в одной из крупных работ о творчестве М. Горького: как в советском горьковедении (И. Груздев, А. Волков, Ю. Юзовский, Э. Бабаян, Н. Крутикова, В. Пискунов, Е. Заика, Б. Бялик, Р. Певцова), так и в исследованиях зарубежных славистов (А. Труайя, Е. Хекельшнайдер, И. Уайл, Г. Хьетсо).
Думаю, не ошибусь, утверждая, что образ странника наполнен концептуальным смыслом, опосредован традицией, типологически очерчен и тесно связан с творческой индивидуальностью автора. Именно поэтому Феклуша и Лука, герои рассматриваемых пьес, требуют детального рассмотрения.
В конце XIX века странники, юродивые, блаженные – непременная примета купеческих домов. Среди них были как те, кто странствовали по религиозным соображениям, так и те, которые жили за счет щедрот благодетелей. Это явилось одной из причин того, почему А.Н. Островский, всегда упоминавший о странниках и блаженных в иронических тонах, выводит странницу в «Грозе».
Образ Феклуши эпизодичен, но оставляет яркое впечатление у читателя. Почему? Разберемся по порядку.
Уверена, Островский осознанно нарекает странницу Феклушой. Обладательницы этого имени за кажущимся равнодушием и даже безразличием нередко скрывают страстную натуру. К полному имени Фёкла ( с др.-греч. обозначает «слава Божья»: от др.-греч. θεός (Бог) и κλέος (слава)) автор добавляет суффикс –уш(а), несущий оттенок фамильярной, несколько пренебрежительной ласки. Эта деталь подчеркивает саркастичное отношение Островского к странникам. Более того, писатель посредством речевой характеристики героини подчеркивает не только ее необразованность, но и указывает на умение приспосабливаться: «Пойду я, милая девушка, по купечеству поброжу: не будет ли чего на бедность. Прощай покудова!»
Для Феклуши вера – лишь предлог, а рассуждения и рассказы о святынях и чудесах – предмет торговли, своеобразный товар, которым она расплачивается за подаяние и приют в доме Кабанихи. Феклуша не участвует в действии, не связана непосредственно с фабулой, но этот образ в пьесе выполняет ряд художественных функций.
Во-первых (и это традиционно для Островского), странница позволяет детально охарактеризовать среду, деспотизм Кабанихи и создать образ Калинова: «Вот у вас в этакой прекрасный вечер редко кто и за ворота-то выйдет посидеть…» Именно поэтому жители Калинова с удивлением слушают небылицы Феклуши, которая «по своей немощи, далеко не ходила; а слыхать – много слыхала».
Во-вторых, диалог странницы с Кабанихой очень важен для понимания отношения богатой купчихи к миру, для уяснения трагического чувства его крушения. Вот как Феклуша поддерживает свою благодетельницу: «Последние времена, матушка Марфа Игнатьевна, последние, по всем приметам последние».
Итак, странница Островского несет в себе особую смысловую нагрузку, необходимую для восприятия нравов, устоев и быта России конца XIX в., для глубокого понимания деспотичного образа Кабанихи.
Образ странника встречаем и в пьесе «На дне», подлинно великом творении, не терпящей однолинейного, однозначного толкования. Горький дает в ней два совершенно различных подхода к человеческой жизни, не показывая явно своего личного отношения ни к одному из них. И это восприятие человека представлено двумя персонажами – Лукой и Сатиным.
Сразу обращаю внимание на имя странника, восходящее к др.-греч. Λουκᾶς (Лукас). Замечу, что возможно толковать это имя как «светлый, светящийся» или «родившийся на рассвете». Получается, что писатель противопоставляет Луку обитателям ночлежки. Странник мягок и в речи, и в движениях, ко всем ласков и добр, не имеет и не хочет иметь врагов, хитрит и умеет понравиться. Единственные слова, исходящие из его уст, – слова утешения. Почему? Потому что герой уверен в том, что «как ни притворяйся, как ни вихляйся, а человеком родился, человеком и помрешь…» Лука никого не критикует. Он всех уважает. Ведь для него «ни одна блоха – не плоха: все – черненькие, все – прыгают…»
Обитателей ночлежки Лука утешает, каждому обещает то, в чем герой нуждается. Умирающей Анне рисует добрый образ смерти: «Ты – с радостью помирай, без тревоги… Смерть, я те говорю, она нам – как мать малым детям…» Актеру-пьянице рассказывает о чудесной лечебнице, где помогают исцелиться от недуга. Пеплу обещает рай в Сибири: «А хорошая сторона – Сибирь! Золотая сторона! Кто в силе да в разуме, тому там – как огурцу в парнике!»
Для каждого обитателя ночлежки Лука находит добрые слова. Вот только сам странник в отличие от Феклуши не верит в свои небылицы. Жизнь невозможно переустроить, так как, по мнению Луки, «умнее люди становятся, всё занятнее… и хоть живут – всё хуже, а хотят – всё лучше… упрямые!»
Образ «странного человека» Луки до последних десятилетий трактовался однобоко. Его обвиняли в равнодушии к людям, в корысти, в искушении ложью. Но это не так. Лука пытается смягчить души очерствевших «босяков».
Итак, странник стремится не к изменению общественных устоев, а к облегчению того креста, который несут простые люди. Его правда, по словам Сатина, – «ложь утешительная, ложь примиряющая».
А каковы же художественные функции образа Луки? Во-первых, странник выступает своеобразным «проводником» в авторский художественный космос, который подчас предстает как «иномирие», альтернативное насущному бытию. Во-вторых, позволяет осознать горьковскую концепцию человека, где «бытовое» и «историческое», культурное и социальное, общечеловеческое, национальное и индивидуальное диалогически сопрягаются в смыслопоисковой направленности человеческого сознания. В-третьих, представляет диалогическую парадигму, где архетип «потери/поиска» несет по-своему универсальный комплекс человеческих представлений-идеалов в их взаимообусловленности и взаимодействии.
Итак, проанализированные образы Феклуши и Луки можно считать феноменом культуры, вбирающем в себя обобщенное содержание множества форм выражения странничества в культуре и языке, где индивидуально-личностные реалии жизненной судьбы и творческого самовыражения тяготеют к идентификации с ментальными моделями национальной «жизни и духа».